тереза-с-севера
A small part of mankind had the courage to try to make man into. . . man. Well, the experiment was not successful.
Эта переписка, как и многие другие в этот период, сильно обманывает ожидания. Можно было бы ожидать, что люди, принимавшие участие в таких великих событиях и теперь отброшенные так далеко в сторону, будут многословно описывать свои приключения и происшествия из своей личной жизни. Ничего подобного: они обмениваются раз в шесть месяцев короткой запиской, ничего не говорящей. Они болтают о "непреодолимой жажды всего, что требует их ум" (?), их "безмятежности, утешительном свидетельстве чистой совести". Письма, которые могли бы открыть нам столько всего, обычно полны лишь сентиментальными настроениями.
Поэтому, около двух лет Бийо не был очень удивлен, что не получает вестей от Анжелики. Не был до 1798, когда он начал подозревать, что она дала его родителям какой-то "повод для неудовольствия". Два года спустя - все еще в неведении. что произошло - он спрашивает о делах своей жены у своих родителей, высокопарно замечая, что "когда сила шторма слабеет, есть время для размышления, и затем мы склоняемся восстановить потери, причиной которых послужила буря".
В Синимари он жил в бараке, части хозяйственной постройки крепости. Это был барак для осужденных, без единой книги или инструмента. В несколько дней. бездеятельность сделала его больным, он был поражен лихорадкой и взят, почти умирающим, в военный госпиталь Кайенны, который находился под руководством"Серых сестер св. Павла of Charters. Во время Террора они отказались принести присягу или как-либо преступить правила их ордена, но, тем не менее, Правительство позволило им остаться, из-за важных услуг, которые они предоставляли колонии.
Они должны были немного испугаться, когда к ним привезли "тигра", но еще больше они были удивлены, когда увидели больного. Его кротость, терпение и очевидное умственное спокойствие, приводили в недоумение святых сестер, которые ухаживали за ним. Они по очереди сидели у края его постели и, чтобы отвлечь его мысли от грустных предметов; они рассказывали ему вполголоса простые истории о невинных людях, которые были преследуемы и получали потом свою награду. Он, чье имя заставляло весь мир содрогаться, слушал их, как послушный мальчик. Их выразительные и утешающие слова успокаивали его испуганный рассудок и проникали в его страдающее сердце.
Они видели, что он "не служит Господу так, как они, но они смело уверяли его, что его "покорность достойна помощи нашего Спасителя. Несомненно, он иногда раскрывался пред ними таким образом, который должен был пугать добрых монахинь, но они заботились о том, чтобы не показывать этого. Однажды, когда они говорили о его политических противниках, одна монахиня осмелилась сказать:"Наш Господь на кресте, оправдывал тех, кто отправил его на смерть". "А я, - прорычал Бийо язвительно, - не только оправдываю моих врагов, но и в высшей степени их презираю".
Он был вылечен и когда он покидал госпиталь аббатиса Серых сестер дала ему рекомендательное письмо, и, благодаря ему, он нашел гостеприимный дом, где его кормили. Он был без денег и практически без одежды. Он никогда не рассказывал много об этом периоде своего существования, и все, что мы об этом знаем, то, что он жил на "сочувствие колонистов".
В ноябре 1797 корвет "Ваянт" (?) привез в Синнимари некоторое число узников и среди них было несколько коллег Бийо по Конвенту, им были выделены лачуги рядом с той, где прозябал он, но не смотря на это вынужденное соседство, отказывались сказать ему хоть слово. Только один из них - аббат Бротьер(?) - смог "преодолеть ужас от этого страшного товарищества". Бийо не был затронут этим оскорблением, он, казалось. замкнулся в неуязвимом презрении. Его самоотречение не было, однако, свободно от своего рода аффектации; человек, чье бурное красноречие когда-то возбуждало заседания якобинцев, проводил время, обучая попугаев.
Сейчас он желал полного отделения от рода человеческого- жизни Робинзона Крузо. Губернатор острова выделил ему разрушенную хижину в одиноком месте в конце кантона Макурен (?), окруженную пустырем. Место называлось Роебак (?) (по англ. - самец косули). Бийо поехал, и жил там совершенно один, более года, никогда не спускаясь в деревню, исключая случаи, когда он обменивал фермерскую продукцию на необходимые предметы. Его щеки ввалились, его руки и ноги сморщились; он все еще носил желтый якобинский парик, который делал устрашающим его наружность.
Ему было в это время 44 года и он выглядел, как старик. Война с Англией сделала невозможной всякую связь между Гвианой и Францией. Бийо иногда писал письма своим родителям или жене, но ни разу не получал ответа. Он чуствовал себя совершенно покинутым, в двух тысячах лье от всех родных. "Какое мужество мне нужно, чтобы не сдаваться", - пишет он.
Несомненное мужество, состоящее из гордости и упрямства. Он твердо решил превратить свое наказание в триумф - принять позу чистой и невинной жертвы - и он разыгрывал свою роль в эпическом стиле.
В июне 1800 г. он арендовал ферму Орвийеров (?) на 20 лет за 1. 200 франков ежегодно, но, поскольку у него самого не было ни су, один из постоянных жителей острова - гражданин Ламбер - согласился быть за него поручителем (?). Бийо согласился, предубеждение против него становилось слабее.тВсе же его редко видели; очень немногие люди могли похвастаться, что слышали его голос, но обитатели Прибрежного квартала, когда возвращались домой, могли видеть его стоящим неподвижно на холме по вечерам, пристально глядящим в морскую даль и на садящееся солнце. Он носил куртку и брюки из грубого полотна, широкополую шляпу и тяжелые башмаки. Он подобрал собаку, которой дал кличку "Терпение" и которая преданно следовала за ним повсюду.
Капитан Бернар, один из адъютантов, однажды зашел увидеть его, совершенно счастливый, поскольку он принес ему хорошие новости о конституции консульского правительства и амнистии, данной Бонапартом всем сосланным осужденным. Он передал Бийо поздравления губернатора и свои собственные по случаю окончания его ссылки. Бийо улыбнулся, взял письмо, которое протянул ему офицер, медленно прочел его, не проявляя никаких эмоций, и предложил своему посетителю отдохнуть в гамаке, и выпить стакан пунша. Затем он вошел в дом, чтобы написать ответ на письмо губернатора. Через несколько минут он показался вновь. Он написал следующие строки твердой рукой:
"Я знаю из истории, что римские консулы удерживали для себя определенные права у народа; но право помилования, которое французские консулы самонадеянно присвоили себе, не происходит из того же источника, я не могу принять амнистию, которую они притязают даровать мне".
Офицер ушел, ошеломленный, в восхищении и изумлении.
Это привело к дальнейшему знакомству этих двух людей. Капитан Бернар, из любопытства наблюдать чаще этот свирепую и высокомерную личность, часто приходил к Орвийерам (?). Ему хотелось бы расспросить старого члена Конвента о Революции, но, при первых же словах, Бийо обрывал его:" Молодой человек, когда кости двух поколений, следующих за твоим побелеют, история решит этот великий вопрос. Пойдем, посмотрим на мои пальмы". Он говорил этими полубиблейскими словами, потому что они подходили к роли, которую он избрал - непонятого и гонимого патриарха. В других случаях, однако, он был менее лаконичен.
Я страдаю справедливо", - сказал он однажды, - "потому что я проливал человеческую кровь, но, если бы я снова оказался в тех же обстоятельствах, я опять действовал бы также . Было необходимо применять чрезвычайные меры, и я бросил себя на это (?). Некоторые отдавали свои жизни, я сделал больше - отдал свое имя. Я позволил народу сомневаться, кто я на самом деле, потомство не будет судить обо мне справедливо. Но у меня больше заслуг и славы с моих собственных глазах.
Несомненно, это от капитана Бернар(д?)а Бийо узнал о второй жениться и вдовстве своей жены. Бернар встретил Анжелику в Париже, в доме Приера, бывшего коллеги Бийо по Комитету Общественного Спасения. Красота юной вдовы сразила его; она носила ожерелье, на которое была подвешена миниатюра - портрет Бийо. Она справлялась о нем, спрашивая :"Он по-прежнему носит этот невероятный желтый парик. .Бернар пытался получит от Бийо слово оправдания для нее, но суровый проконсул оставался непреклонен. "Есть ошибки, которые не прощают", - было все, что он сказал. Три месяца спустя в письме к отцу он отметил: "Я стерпел это несчастье, как и многие другие, и больше не думаю об этом.
Его досада, возможно, уменьшалась тем фактом, что некоторое время назад швейцарец по фамилии Зигер(?) проживающий в колонии раздобыл для него негритянку, быструю и умную, которой Бийо быстро заинтересовался. Ее звали Бриджит. Мы предполагаем, что это ее Бийо упоминает в одном из писем Зигеру. Он констатирует, что "очень доволен маленькой девушкой-рабыней, которую он только что приобрел. Она кажется очень мягкой и понятливой. Когда она была отделена от своего спутника, и обнаружила, что осталась одна в лодке, она была охвачена отчаянием, и попыталась броситься в реку. Она была очень мрачна два дня, но от хорошего обращения, ее грусть вскоре ослабла".
Бриджит было едва пятнадцать или шестнадцать лет, когда она стала собственностью Бийо, ему было в это время 48 лет. Она скоро и без всякого усилия утолила страстные желания его пустого сердца. Он нашел в ней существо, которое не чувствовало отвращения к его прежней жизни; она слушала его страстно, в ее компании он мог неустанно порицать предательства, невинной жертвой которых он был и "оскорбления, которыми запятнали его чистую душу". Однажды он освободил ее, она окружила его добротой и знаками внимания, которым он долго был чужд.
Для своего единственного друга Зигера он не делай тайны из этой ситуации; на языке, уснащенном старыми цитатами и выражениями из Жан-Жака, он приглашал его принять в его "хижине отшельника" гостеприимство Филемона и Бавкиды. Бриджит руководила всем домашним хозяйством, возделыванием земли, плантациями, садом, выращиванием крупного рогатого скота, неграми и, в особенности, хозяином. Этим бескомпромиссным хозяином, которого кошачья грация маленькой дикарки внезапно укротила. Теперь он сам был рабом; она посвятила себя этому человеку, который, как она догадалась, был несчастен, и , как она увидела, заброшен. Она старалась придать ему смелости, рассказывая о всех катастрофах, ударов, унижениях и оскорблениях, с которыми она встретилась в течении ее короткой жизни. Бывший президент Национального Конвента и это лепечущее (?) дитя сравнивали свои карьеры. Когда она замечала, что он становился жертвой одного из приступов меланхолии, в которую он часто скрывался (?) , или когда он вспыхивал в страшном гневе на своих негров, Бриджит успокаивала его своим невозмутимым голосом. "Что ж вы, сэр, вы, который сталкивался со столькими опасностями, сдаетесь под атаками этих подонков ? "
Поскольку у Бийо-Варенна были негры - его собственность , купленная на его собственные деньги, и их манеры и привычки раздражали его.
Комедия истории изобилует гротескными переменами и диаметральными противоположностями , но но мы сомневаемся, находил ли какой-либо собиратель автографов более исключительный пример, чем следующий документ, который мы точно копируем:
"Я подтверждаю получение суммы в 1841 франк, 10 су, в уплату за продажу негра, по имени Этьен, соответственно соглашению, заключенному с покупателем этого негра".
И это подписано "Бийо-Варенн"- именем человека, который, будучи членом Комитета Общественного Спасения, торжественно издал декрет об отмене рабства. Его утопические идеи испытали большую перемену, с тех пор как он был отправлен жить в Гвиану. Было бы интересно собрать все его возвышенные речи о свободе черных и сопоставить с жалящими фразами бесчеловечно откровенного письма, которое Бийо-Варенн написал своему другу Зигеру.
"Я узнал, однако, слишком хорошо, что эти люди рождаются с множеством пороков и лишенными как разума, так и чувств, и ничто, кроме острого чувства страха не может держать их в порядке." Наконец, он не может больше выносить этого и избавляется от "своего зверинца". Его зверинец состоял из пяти негров: Като, Tranche-Montagne, Иполитта, Никола и Жозефа - и трех негритянок - одну из которых, - дал ли он сам ей это имя? - звали Антуанетта. Был также и еще один негр, по имени Линдор, но он был болен - "раздулся, как барабан и бесполезно было бы пытаться продать его в этом состоянии". Эти несчастные, которых он ценил меньше, чем своих дойных коров, эти деградирующие создания, которых он держал в подчинении ударами и полосами (????), были, возможно, счастливее, чем он, и вызывали его зависть. Он говорил со своего рода завистью о "животном сне, которым они спят с ночи субботы по утро понедельника". Тогда у этих зверей не было беспокоящих их кошмаров? Мог ли он сам спать так?
Годы прошли: он давно оставил ферму Орвийеров и основал другую плантацию - Эрмитаж - но она не удовлетворяла ее. В его письмах лишь горестные жалобы и недовольство; никаких упоминаний о прошлом, лишь жалобы на его "несчастное положение" и его "упорно преследуемую добродетель". Каждый день он проводил несколько часов за письменным столом, но он писал не то, что мы могли ожидать: воспоминания о его вгнезапном возвышении и "поразительном падении", но род трактата о любви, уснащенный стихами, цитатами и вымученными афоризмами. такими как: "Любви нравится быть свободной в своем выборе, как и в своих интересах (??); она носит повязку на глазах".
Если и бывало какое-либо воспоминание прошлого из опыта, приобретенного в политике, оно было скорее сентиментальной природы, как, например, "Эшафот?! Великие небеса, использовался ли он когда-либо, чтобы исправлять нравы? В какую эпоху, в какой стране он преуспел в предотвращении преступлений".
Он не интересовался тем, что происходило в мире.
В 1809 г., когда Гвиана сдалась Португалии, он не беспокоился ни в малейшей степени, в 1814 г. он писал: "Я не рассказываю о политических новостях; прежде всего потому, что я не заинтересован, и потом мое уединение настолько полно, что мир может перевернуться вверх дном, а я об этом не буду и подозревать". Однако, когда Бурбоны определенно(?) вернулись к власти в 1815 г. , он испугался их мести.
Он пострадал от стольких обид и разочарований, и одиночество сделалось невыносимым; он хотел убежать из этой проклятой страны и от "ужасной перспективы быть брошенным на произвол судьбы в свои последние дни с вероломством негров". Так что он продал своих рабов, "одного за другим" за 5000 франков. Он собрал немного денег - очень небольшую сумму, поскольку Эрмитаж, выставленный на продажу, не нашел покупателя, уехал, взяв с собой Бриджит и Терпение). 5 мая 1816 года он высадился в Ньюпорте в Соединенных Штатах. Падал снег, и Бриджит мерзла, она сожалела о солнце Кайенны, даже Терпение не покидала места у камина. Жизнь в отеле также не подходило Бийо, ему приходилось одеваться, чтобы спускаться вниз, к табльдоту, разговаривать с людьми, которых он не знал, избегать любопытных и нескромных вопросов.
Бийо, сопровожаемый своей черной Антигоной и собакой, прибыл в Нью-Йорк 31 мая. Он надеялся, что сможет зарабатывать на жизнь своим пером, но первый издатель, к которому он обратился, попросил "аванс на расходы". Тамошнее общество было отвратительно для него, он проводил дни, запершись в своей комнате, рассматривая карту в поисках убежища, где "законно может старый республиканец умереть, как свободный человек". Наконец, он решил в пользу Сан-Доминго, где климат подходил Бриджит, и , после шестнадцати дней в море, он обосновался в Порт-о-Пренс. Он нанял лачугу, состоящую из двух маленьких комнат, и выбрал внутреннюю комнату, чьи окна выходили в сад и на общинные земли (?) и расставил "свою мебель" - кровать в нише, где были изорванные обои, и старое кресло, привезенное из Франции.
Вскоре после его прибытия, он познакомился с молодым мулатом, воспитанным в Париже, по имени Коломбел и через него получил мелкую должность в офисах главного судьи, мсье Сабурена (?) и каждый день он регулярно ходил в суд. Затем он возвращался и ужинал с Бриджет, одновременно служанкой и хозяйкой дома. Иногда к нему наносил визит доктор, мсье Мирамбо (?), который любил поговорить с ним.
Он жил так три года. Пораженный хронической дизентерией, он быстро угасал, его лицо становилось бледнее день ото дня, его щеки более ввалившимися, и волосы, когда-то черные и плотно прилегающие к его голове, поседели. Он отказался от легендарной "львиной гривы", его руки были сухи и костлявы, как у скелета, но его глаза сохраняли выражение "ужасной сосредоточенности".
Однако, он все еще был "вежлив и внимателен", полон доброты и вежливости; все кто видели его, находили в нем, "что-то от бывшей великой силы».
Бриджит никогда не покидала его; его глаза следовали за ее быстрыми и мягкими движениями, когда она ходила по комнате. Nigra sum, sed formosa (черна, но прекрасна(?)), говорил он. Он жил в "полном спокойствии, даже окруженный очень лестным уважением"; но, в 63 года его здоровье было разрушено.
В начале июня 1819 г. он почувствовал, что ослабел и надумал отправиться в сельскую местность.
"Я отправляюсь", -сказал он доктору Шервену, который посещал его, - "подышать воздухом холмов несколько недель. Он исцелил меня два года назад, но я чувствую себя измученным, очень измученным, доктор".
Шервен спросил его, хочет ли он в свое распоряжение один из загородных домов его друзей.
- Нет, я отправляюсь в бедную хижину на Морн-Шамборьер, где меня хорошо примут". - И чей это дом? - Негритянки, которая убирается у вас. Я отдохну там в очень приятном месте. Вы придете, чтобы меня повидать?- Да. когда вы уезжаете? - Через несколько дней в следующий понедельник. - На чем вы поедете и по какой дороге? - На ослике, который привозит в город чистое белье.

В назначенный день- 7 июня - двое ослов были приведены к двери его дома; кресло было привязано к спине одного осла, который был уже нагружен бельем; затем, с помощью женщин, доктор приподнял старого проконсула и посадил его на спину другого осла, где, тот сказал, ему было вполне удобно, и он чувствовал себя лучше, чем дома. Он улыбался и казался немного более энергичным. Он поблагодарил доктора и пожал руки всем тем, кто окружали его. "Я надеюсь увидеть вас в один из этих дней в Морн; вы обязаны прийти, это прекрасное место! Если я не увижу вас снова. будьте счастливы! Прощайте!". Он был очень взволнован и Бриджит, бывшая очень приветливой, попрощалась со всеми соседями. Путещественники отправились, и, пока они могли видеть своих друзей, они продолжали подавать им знаки привязанности (?), пока те не скрылись из виду за высокими живыми изгородями и листвой"
Когда он прибыл в дом прачки, Бийо умирал полностью уставший, утомленный коротким путешествием. Он провел свои последние дни в большом кресле "прибывшем из Франции". 13 июня у него начался приступ лихорадки, который сделал его весьма взволнованным. Слышали, что он пробормотал следующее: "так далекий от того, чтобы раскаиваться, он умирает гордый своей полезностью и справедливостью". "Мои кости, - добавил он, - будут, во всяком случае, покоится на земле, которая любит свободу". Затем он долгое время молчал; жизнь уходила от него.
"Но я слышу голос потомства, которое обвиняет меня в том. что я недостаточно пролил крови тиранов Европы " - Когда он произнес эти ужасные слова, его голова упала, глаза закрылись и мирно и тихо его дыхание прекратилось.
Анжелика Дуэ, разведенная жена Бийо-Варенна, вдова Джонсона, после того, как она сделала все что смогла, чтобы помириться с первым мужем и получить его прощение, в конце концов смирилась с ситуацией. Она вышла замуж 2 апреля 1808 г. за богатого торговца, мсье Кузен-Дюпара (???), много моложе, чем она сама. После своей смерти последовавшей 14 февраля 1815 г., она оставила ему все свое состояние.
Бриджит унаследовала собственность старого члена Конвента. По завещанию, датированному временем в Кайенне он оставил ей, исключая собственности, которую он владел во Франции, все его имущество в Гвиане, и все к этому прилагающееся (????), "не только", - говорил он- "чтобы отплатить ей за услуги, которые она мне оказывала в течении восемнадцати лет, но как свежее и полное признание ее преданности в следовании за мной туда, куда бы я ни отправился".
Наследство было не слишком значительным, но все же Бриджит, мы не можем установить, в какой период, или с какой целью, но она сменила имя на Виржиния, получила возможность, купить маленький домик в Порт-о-Пренс. Мсье Жюль Кларети был проинформирован доктором с Сан-Доминго, который задавал вопросы относительно потомков Камилла Демулена - что старая негритянка, вдова Бийо-Варенна, все еще жива, хоть и согнулась под тяжестью лет, еще в 1874 г.

@темы: литература, личности в революции